Просмотренные публикации не запоминаются и вы можете видеть всё по нескольку раз. Зарегистрируйтесь чтобы видеть только новое.

люди,   дети
[ теги сайта ]

- сразу в цитатник  [x]

- редактировать  

Жили у нас Комаровы – Николай да Марья. Семьёй их назвать язык не поворачивался, так, сожительствовали по пьяному делу. Дом их, на отшибе стоявший, давно покосился, окна марлей затянуты, а во дворе – бурьян по пояс. Сами они что ни день, то под хмельком, а то и вовсе в запое. Ругань, крики, драки – вот и вся их жизнь.

А меж ними, как былинка в поле, рос сынишка их, Витька. Мальчонка лет восьми, худенький, глазенки большие, испуганные, вечно в каких-то обносках. Голодный часто бегал, грязный. Сердце сжималось, глядя на него.

Вся деревня Витьку жалела. Кто яблочко сунет, кто кусок хлеба, кто одёжку старую отдаст. Я его в медпункте частенько подкармливала, витаминки давала. Смышлёный был мальчик, тихий такой, слова лишнего не скажет, только смотрит своими огромными глазищами, будто всю боль мира в них собрал.

- Витюша, - спрошу его, бывало, - родители-то где?

- Спят, - тихонько ответит, а сам глазки в пол опустит. Понятно, каким сном они спят.

В школу он ходил через пень-колоду. Учительница наша, Галина Петровна, жаловалась, что и тетрадок у него нет, и ручки вечно теряются. А что с него взять? Какая тут учёба, когда дома ад кромешный.

Сколько раз мы пытались на этих Комаровых повлиять! И сельсовет собирался, и участковый с ними беседы вёл, и я, как фельдшер, не раз им выговаривала. Всё без толку. "Наша жизнь, не лезьте!" – огрызались они, и снова за старое.

И вот однажды, осенним промозглым днём, пришла беда. Страшная, неотвратимая. Комаровы эти, Николай с Марьей, поехали на стареньком мотоцикле в соседнее село за очередной порцией "горючего". Да, видать, не рассчитали дозу ещё до поездки. На скользкой дороге не справились с управлением, улетели в кювет. Насмерть оба.

Горе, конечно, хоть и пьяницы были, а всё ж люди. Но первая мысль у всех одна была: "А Витька-то как? Что с мальчонкой теперь будет?"

Остался он круглым сиротой. Маленький, никому не нужный комочек горя. Привезли его ко мне в медпункт, пока решали, что делать. Сидит на кушетке, ногами болтает, не плачет даже, только смотрит в одну точку, будто окаменел.

- Витенька, - говорю ему, глажу по головёнке стриженой, - всё будет хорошо, милый. Не бойся.

А у самой на душе кошки скребут. Куда его теперь? Родни никакой. Остаётся одно – детский дом. Приехала из района комиссия по делам несовершеннолетних, бумаги стали оформлять. Тяжело на это было смотреть, ох, как тяжело.

И вот, когда уже, казалось, всё решено, и Витькину судьбу запечатали казёнными штампами, случилось то, чего никто, ну совершенно никто не ожидал.

В сельсовет, где как раз заседала эта комиссия, вошёл Егор Кузьмич Кривцов. Фермер наш местный. Мужик он был… как бы это сказать… основательный. Хозяйство у него крепкое. Но и характер – кремень. Строгий, нелюдимый, слова лишнего не скажет, а уж улыбку его и вовсе никто не видел. Многие его побаивались, считали жёстким, даже жестоким. С работниками своими он был требователен донельзя, спуску никому не давал. Детей у него своих не было, жена умерла давно. Жил он один, бобылём, в своём большом, добротном доме.

Вошёл он, значит, в сельсовет, шапку снял, прокашлялся. Все на него уставились – чего, мол, этому богатею тут надо?

- Я по поводу Комарова Виктора, - густым басом произнёс Егор Кузьмич, глядя прямо на председателя комиссии, строгую такую даму в очках.

- Да, слушаем вас, Егор Кузьмич, - удивилась та. - У вас есть какая-то информация?

- Информация есть, - так же невозмутимо ответил Кривцов. - Я его под опеку беру.

Тишина в кабинете повисла такая, что слышно было, как муха бьётся о стекло. Мы все, кто там был, просто рты пооткрывали. Кривцов? Егор Кузьмич? Берёт под опеку Витьку-беспризорника? Да быть такого не может!

Дама из комиссии очки поправила.

- Простите, Егор Кузьмич, я не ослышалась? Вы… хотите оформить опекунство над Виктором Комаровым?

- Именно так, - твёрдо сказал Кривцов. - Все документы предоставлю. Жилплощадь имеется, доход стабильный. Прошу рассмотреть моё заявление.

Что тут началось! Перешёптывания, удивлённые взгляды. Дама из комиссии долго расспрашивала Егора Кузьмича, выясняла мотивы. А он стоял на своём: "Хочу помочь мальчику. Имею право".

И ведь не откажешь ему. По всем статьям подходит. Условия у него – дай бог каждому. Но всё равно… сомнения грызли. Зачем ему это? Ему, суровому, бездетному мужику, чужой ребёнок, да ещё такой, с непростой судьбой?

Вечером того же дня я не выдержала, пошла к Егору Кузьмичу. Он как раз во дворе возился, трактор свой чинил.

- Егор Кузьмич, - начала я осторожно, - вы уж простите за назойливость… Но все в деревне удивляются вашему решению. Зачем вам Витька?

Он отложил гаечный ключ, вытер руки ветошью. Посмотрел на меня своими пронзительными, серыми глазами. Долго молчал. А потом вдруг сказал, и голос его дрогнул, чего я от него никогда не слышала:

- Знаешь, Семёновна… я ведь тоже сиротой рос. В детдоме. Голод, холод, унижения – всё прошёл. Помню, как мечтал, чтобы хоть кто-нибудь… хоть один человек… пожалел, приютил, дал кусок хлеба не из милости, а по-отечески.

Он вздохнул тяжело.

- Я когда этого Витьку увидел… всего в синяках, голодного, затравленного… у меня сердце сжалось. Себя в нём увидел, маленького, никому не нужного Егорку. И решил – нет, не дам этому мальчонке пропасть. Вытащу его. Дам ему то, чего у меня не было – дом, заботу, нормальную жизнь. Может, хоть так свою детскую боль заглушу…

С тех пор жизнь и Витьки, и Егора Кузьмича круто изменилась. Мальчишка переехал в большой, тёплый дом Кривцова. Сначала дичился, всего боялся, но Егор Кузьмич проявил удивительное терпение. Не ругал, не торопил. Потихоньку приучал к порядку, к труду. Купил ему новую одежду, книжки, игрушки.

И Витька оттаял. Стал улыбаться, разговаривать. В школе подтянулся, с ребятами подружился. А Егор Кузьмич… Ох, как он изменился! Спина распрямилась, морщины на лбу будто разгладились. Стал чаще выходить "в люди", с соседями здороваться, даже шутить иногда.

Бывало, увидишь их вместе – идут по деревне, Егор Кузьмич, большой, сильный, и рядом Витька, маленький, но уже не такой испуганный, держит его за руку. И столько в этой картине было тепла, столько отцовской нежности и сыновьей преданности, что сердце радовалось.

Конечно, не всё было гладко. Были и трудности, и слёзы. Но они справлялись. Вместе. Как настоящая семья.

И знаете, милые мои, глядя на них, я часто думаю: вот ведь как бывает. Человек, которого все считали чёрствым и бессердечным, оказался способен на такой глубокий, такой самоотверженный поступок. И маленький мальчик, которому, казалось, судьба уготовила только горести, обрёл настоящего отца и шанс на счастливую жизнь.

А вы, дорогие мои, верите в то, что даже в самом суровом сердце может жить доброта? И что один поступок может изменить целую жизнь? Расскажите, если у вас есть похожие истории. Ведь они помогают нам всем не терять веру в людей.

Валентина Семёновна

1.